Рецидивист Рецидивист \"Рецидивист\" - роман, в определенной степени знаковый для \"позднего\" творчества Курта Воннегута - писателя, чье владение фирменным \"сказовым\" стилем достигает истинного совершенства. Перед вами - умная, тонкая и блистательная книга, обладающая, помимо всех вышеперечисленных, еще одним достоинством, - здесь Воннегут продолжает историю одного из самых обаятельных героев своей \"ранней\" прозы. АСТ 978-5-17-019881-8
132 руб.
Russian
Каталог товаров

Рецидивист

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
"Рецидивист" - роман, в определенной степени знаковый для "позднего" творчества Курта Воннегута - писателя, чье владение фирменным "сказовым" стилем достигает истинного совершенства. Перед вами - умная, тонкая и блистательная книга, обладающая, помимо всех вышеперечисленных, еще одним достоинством, - здесь Воннегут продолжает историю одного из самых обаятельных героев своей "ранней" прозы.
Отрывок из книги «Рецидивист»
ПРОЛОГ

Да - Килгор Траут снова тут. Не вышло у него на воле. И нечего
стыдиться, что не вышло. Много есть хороших людей, у которых на воле не
выходит.
x x x
Сегодня (16 ноября 1978) получил я утром письмо от незнакомого молодого
человека, Джон Фиглер его зовут, он из Краун-Пойнт, штат Индиана.
Краун-Пойнт вот чем знаменит: в самую Депрессию *1 из тамошней тюрьмы
совершил побег Джон Диллинджер, ограбитель банка. Диллинджер сбежал, угрожая
охране пистолетом, который вылепил из мыла, покрасив гуталином. Охрану несла
женщина. Упокой, Господи, ее душу. И его тоже. Подростком я почитал
Диллинджера, словно Робин Гуда. Похоронен он неподалеку от моих родителей и
от Алисы, моей сестры - она Диллинджером еще больше меня восхищалась, - на
кладбище Краун-Хилл в Индианаполисе. Там же, на холме - самая высокая точка
в городе, - лежит Джеймс Уитком Райли, Кукурузный бард *2. Мама, когда
девочкой была, этого Райли хорошо знала.
/*1 Так называют в Америке период глубокого экономического кризиса,
начавшегося с осени 1929 г./ (здесь и далее примечания переводчика). / *2
Джеймс Уитком Райли (1849-1916), плодовитый стихотворец, автор популярных в
свое время стихотворений и баллад, широко использующих особенности выговора
жителей Индианы, где Райли прожил всю жизнь./
Диллинджера в конце концов прикончили агенты Федерального бюро
расследований. Прямо у всех на глазах и пристрелили, хоть он не
сопротивлялся, даже не пробовал увернуться от ареста. Поэтому, сами
понимаете, ФБР я уж давно уважать перестал.
Джон Фиглер законов не нарушает, тихий такой школьник. Пишет, что
прочел почти все мои книжки и вот понял теперь, какая у меня самая главная
мысль, в каждой книжке она появляется, начиная с первой. Он ее, мысль эту,
так сформулировал: "Обманет все, любовь сгорит, но благородство победит".
По-моему, хорошо сказано - и точно. Хотя не по себе мне нынче, на
шестой день после того, как пятьдесят шесть стукнуло, - выходит, зря я
мучился, книжку за книжкой сочиняя? Отбил бы телеграмму в семь слов, и все
дела.
Нет, правда.
Только опоздал Фиглер, прозорливец юный. Потому что я почти уже
закончил новую книжку - вот эту.
x x x
В ней есть второстепенный персонаж по имени Кеннет Уистлер, а за этим
персонажем стоит один человек из Индианаполиса, он принадлежал к тому же
поколению, что мой отец. Звали его Пауэре Хэпгуд (1900-1949). О нем иногда
упоминают в книгах по истории рабочего движения: известен он тем, что ни на
какие уступки не соглашался, участвуя в забастовках, в маршах протеста,
когда казнили Сакко и Ванцетти, ну и так далее.
Сам я его видел только раз. Мы вместе пообедали в ресторане Стиджмейера
- это центр Индианаполиса, - когда я вернулся со второй мировой войны, из
Европы то есть; был еще мой отец и его младший брат, дядя Алекс. В июле 1945
года это происходило. Первую атомную бомбу еще не сбросили на Японию. Ее
сбросят примерно через месяц. Подумать только!
Мне было двадцать два, и я еще не снял форму - рядовой, обученный, а
вообще-то до войны я болтался в Корнелльском университете, химией овладевал.
Перспективы передо мной открывались туманные. Своего бизнеса у нашей семьи
не было, так что не пристроишься. Отцовская архитектурная мастерская
закрылась. Отец без гроша в кармане сидел. Ну, а я, несмотря ни на что,
собирался жениться, уже и помолвка состоялась, - я вот что думал: "Это кто
же, кроме жены, со мною в постель ляжет?"
Мать моя - в других своих книгах я уж столько раз про это писал, до
тошноты надоело, - отказалась жить дальше, поскольку теперь невозможно
сделалось остаться тем же, чем она была, когда выходила замуж, - одной из
богатейших женщин в городе.
x x x
Тот обед устроил дядя Алекс. Они с Пауэрсом Хэпгудом вместе учились в
Гарварде. Гарвард будет все время появляться в этой книге, хотя сам я там не
учился. Я там преподавал впоследствии - недолго и ничем не отличившись, - а
дома у меня как раз в ту пору творилось черт знает что.
Как-то рассказал я про это одному из моих студентов - что у меня дома
черт знает что творится.
А он выслушал и говорит: "_Да_уж_видно_".
Дядя Алекс в политике такой был консерватор, что, думаю, ни за что не
стал бы обедать с Хэпгудом, если бы Хэпгуд не учился когда-то с ним вместе в
Гарварде. Хэпгуд был профсоюзный деятель, вице-президент местного отделения
КИО *. А его жену Мэри Социалистическая партия выставляла кандидатом в вице-
президенты Соединенных Штатов, много раз выставляла.
/* Конгресс Индустриальных Организаций - радикальное профсоюзное
объединение 30-х годов./
Знаете, когда я впервые в выборах участвовал, я проголосовал за Нормана
Томаса и Мэри Хэпгуд, хотя понятия не имел, что она у нас в Индианаполисе
живет. Да, а победили Франклин Д.Рузвельт с Гарри С.Труменом. Я тогда думал,
что я настоящий социалист. Считал, что социализм для простого человека - то,
что нужно. А сам-то я, рядовой, обученный, из пехоты, - сам я кто таков,
если не простой человек?
x x x
Поговорить с Хэпгудом решили оттого, что я сказал дяде Алексу: может,
когда армия от меня отвяжется, попробую устроиться на работу в профсоюз. В
то время профсоюзы были самым замечательным орудием, чтобы от
предпринимателей мало-мальской экономической справедливости добиться.
Дядя Алекс, должно быть, что-нибудь в таком духе подумал: "Боже правый!
Против глупости даже боги бессильны. Ладно, пусть свои бредовые идеи по
крайней мере хоть с гарвардцем обсудит, не с кем попало".
Насчет глупости, перед которой бессильны боги, сказал Шиллер. А Ницше
поправил: "Против _скуки_ боги бессильны".
Ну, уселись мы с дядей Алексом у Стиджмейера за столик рядом со входом,
заказали по пиву, ждем, когда отец и Хэпгуд появятся. Они порознь пришли. А
то, если бы решили по дороге встретиться, им бы разговаривать друг с другом
было не о чем. К тому времени мой отец утратил всякий интерес к политике,
истории, экономике и прочему такому. Все повторял, что уж больно много
болтают. Идеи для него не так уж много значили, вот ощущения - Другое дело,
особенно когда что-нибудь в руках держишь. Лет двадцать спустя, умирая, он
все говорил: жаль, что горшечником ему стать не довелось, сидел бы дни
напролет да глину пальцами мял.
Я об этих его настроениях жалел - у него ведь такое хорошее образование
было. Мне казалось, знания свои, свое умение он просто выбросил за
ненадобностью - ну, как солдаты ружье и ранец выбрасывают, когда
отступление.
А вот другим это в нем нравилось. Его в городе вообще очень любили,
особенно руки его, на удивление талантливые. И еще он всегда был такой
простодушный, обходительный такой. Любой мастер-ремесленник для него просто
святой, хоть на самом-то деле среди них много попадалось озлобленных и
глупых.
Кстати, дядя Алекс руками ничего не умел делать. И мать моя тоже. Даже
завтрак приготовить не могла. Или пришить пуговицу.
Зато Пауэрс Хэпгуд умел копать уголек. Этим и занимался после Гарварда:
его однокашники кто по отцовским фирмам устроились, кто в маклерских
конторах, банках там и так далее, а Пауэрс уголек копал. Потому как думал,
что настоящий друг рабочих сам должен быть рабочим, причем настоящим.
В общем, должен сказать, что отец, когда я его узнал как следует, то
есть когда сам стал более или менее взрослым, был славный человек, только от
жизни он совсем отстранился. А мать уже капитулировала и больше не значилась
в нашем семейном расписании. И в принципе, с самого начала меня сопровождала
атмосфера неудачи. И стойкие ветераны вроде Пауэрса Хэпгуда меня, в общем,
всегда восхищали, а также и другие, из тех, кому все еще ужасно хотелось в
точности узнать, что же это такое вокруг происходит, и кому все еще не
занимать было проектов, каким бы образом уцепить за хвост удачу, когда
неудача уже вцепилась зубьями удаче в хвост. "Раз намереваюсь и дальше жить,
- думал я, - лучше вот с таких пример брать".
x x x
Однажды захотелось мне написать рассказ про то, как мы с отцом на
небесах встретились. С такого эпизода, кстати, начиналась эта книжка в одном
из первых вариантов. В рассказе, надеялся я, выйдет так, что я ему самый
настоящий друг. Только все в этом рассказе пошло вкривь да вкось, как часто
бывает, если описываешь людей, которых хорошо знал. Там, на небесах - разве
нет?- каждый может для себя выбрать какой хочет возраст, если только до этих
лет на земле дожил. Допустим, Джон Д.Рокфеллер, который "Стэндард ойл"
основал, может хоть мальчиком быть, хоть стариком - девяносто восемь ему. И
царь Тутанхамон тоже, но чтобы не старше девятнадцати оказался, и так далее.
Как автор рассказа я расстроился из-за того, что мой отец решил на небесах
быть девятилетним.
Я-то захотел, чтобы мне сорок четыре было - мужчина почтенный, но
вполне еще привлекательный по части секса. Из-за отца я расстроился, потом
растерялся, потом рассердился. В девять лет он был прямо обезьяна какая-то,
вроде лемура, что ли, - буркалы да лапы, а более ничего. Из карманов
блокноты какие-то торчат, карандашей везде понапихано, всюду за мной
таскается и картинки рисует - что ни увидел, тут же и зарисовал, а я еще
рисунками этими восхищаться обязан. Познакомишься с кем, тут же спрашивают:
что это за странный такой мальчик?- и приходится отвечать честно, потому как
на небесах не соврешь: "Это мой отец".
Всякая шпана вечно его изводила, поскольку он на других детей не похож.
Не нравятся ему ни игры детские, ни разговоры. А шпана загонит его в
какой-нибудь угол, штанишки с него долой, трусики и всю одежку прямиком
туда, где адское пламя вырывается. Углубление такое вроде колодца, только ни
ведра нет, ни ворота. А как через край перегнешься, слабенькие вскрики
доносятся откуда-то с глубокого, глубокого дна, Гитлера слышно, и Нерона,
Саломею, Иуду и прочих таких же. Так вот и вижу Гитлера: уж до полной агонии
дошел, а тут ему еще то штаны отцовские на голову сваливаются, то трусики.
Каждый раз, как с него штаны сдирали, отец, задыхаясь от ярости, бежал
ко мне. У меня, понимаете, друзья новые появились, таким воспитанным,
приятным человеком меня находят, а тут, откуда ни возьмись, папашенька:
ругается на чем свет, и мошонка его крохотная туда-сюда, туда-сюда, ветром
ее раскачивает.
Я матери жалуюсь, а она: знать, мол, о нем ничего не знаю, да и о тебе
тоже знать не хочу, ей, видите ли, всего шестнадцать лет сейчас. Так что с
папашей мне одному пришлось управляться - а как управишься, разве прикрикну,
если уж совсем доведет: "Папа, черт бы тебя подрал, вырастешь ты
когда-нибудь?"
И так далее. Как ни верти, очень уж пессимистичный получался рассказик,
ну, я его и бросил.
x x x
Да, так вот, был июль 1945 года, и входит мой отец в ресторан
Стиджмейера - еще очень даже живой. Было ему тогда примерно как мне сейчас:
овдовев, он не проявлял желания снова жениться или связь какую-нибудь
завести, даже и не думал. Отпустил усы, теперь и у меня такие же. А в ту
пору я всю растительность сбривал.
Подходили к концу времена жутких испытаний, то есть планетарный
экономический коллапс, за которым последовала планетарная война. Воевавшие
повсюду возвращались домой. Вы думаете, папа мой уж наверняка об этом хоть
вскользь помянул, о том, что новая эпоха наступает? А вот и нет, ни словом
ни обмолвился.
Совсем про другое он говорил, да так интересно, - про то, что с ним
нынче утром приключилось. Ехал он на машине и видит: старый дом сносят.
Остановился, развалины разглядывает. И замечает, что рама парадного из
какого-то особенного дерева сделана, из тополя, наверное. Могучая такая
рама, фута четыре в длину, а планки толщиной дюймов в восемь. Так ему рама
эта понравилась, что попросил он работяг: отдайте, мол. Гвоздодер у них
одолжил, все до последнего гвоздики повытаскивал, какие нашлись.
Повез он эту раму на лесопилку, пусть реек из нее понаделают, а сам
думает: потом решу, как эти рейки использовать. Ему-то больше всего на
волокно взглянуть хотелось, уж больно дерево необычное. Пильщики спрашивают:
гвоздей-то точно не осталось? Ни одного, клянется. Только гвоздь там
все-таки торчал. У него шляпка отлетела, потому и не виден. И как
циркулярная пила на гвоздь этот наткнулась, такой раздался звук, что уши
лопаются. Ни назад, ни вперед, а от ремня, который пилу удерживал, дым так и
валит.
Пришлось папе замену зубцов оплатить и ремень новый, да вдобавок
говорят ему: больше чтоб никогда со старыми деревяшками сюда не заявлялся.
Но все равно, очень ему все это понравилось. Вроде притчи получилось, причем
мораль всякому видна.
Мы с дядей Алексом что-то без особого увлечения историю эту выслушали.
Как все отцовские истории, очень уж она вышла гладкая да законченная, вроде
яйца в скорлупе.
x x x
Ну, заказали мы еще пива. Через несколько лет дядя Алекс станет одним
из учредителей Анонимного Антиалкогольного Альянса, отделение в
Индианаполисе, - правда, жена его всем и каждому втолковывала, что сам-то он
алкоголиком сроду не был. Сидим, а он нам про Колумбийскую Консервную
Компанию рассказывает, которую отец Хэпгуда Уильям, еще один гарвардец,
учредил у нас в Индианаполисе в 1903 году. Знаменитая была попытка по-
демократически производство наладить, только я про нее ничего раньше не
слышал. Про многое я ничего раньше не слышал.
Колумбийская Консервная Компания производила томатный суп, приправы,
кетчуп и прочее в том же роде. Ей все время помидоры требовались. Прибыли
никакой не было до 1916 года. А когда наконец пошла прибыль, папаша Пауэрса
Хэпгуда начал из нее рабочим деньги выплачивать, потому как был убежден, что
всюду в мире рабочие имеют право получать по справедливости. Акции, кроме
него, два его брата держали, тоже гарвардцы, и они согласились: правильно он
решил.
Ну, организовал он совет из семи рабочих, который дирекции свои
соображения представлял, как кому платить и какие условия должны быть на
производстве. Совет этот без всяких подсказок со стороны постановил, что
никаких остановок производства в межсезонье быть не должно, хотя консервное
дело всегда по сезону разворачивается, и что отпуска надо оплачивать, а
медицинское обслуживание рабочих и членов их семей пусть будет бесплатным,
да еще надо предусмотреть выплаты по бюллетеням, да пенсии, а в конечном
счете компания станет собственностью тех, кто в ней работает, - они акции
будут приобретать со скидкой и все выкупят.
- Короче говоря, лопнуло дело, - сказал дядя Алекс и улыбнулся,
довольный такой, словно дарвинист, которому законы природы подвластны.
А отец ничего не сказал. Может, вовсе и не слушал.
x x x
Вот лежит передо мной книжка "Хэпгуды. Три брата, относившиеся к жизни
всерьез", сочинение Майкла Д.Маркаччо, издательство Виргинского
университета, Шарлотсвилл, 1977. Три брата - это Уильям, учредитель
Колумбийской Консервной, а также Норман и Хатчинс, гарвардцы, как и он: были
они журналистами с социалистическим оттенком, книжки писали, печатали
кое-что в Нью-Йорке и поблизости от Нью-Йорка. Согласно Майклу Маркаччо,
дела у Колумбийской Консервной шли вполне сносно до 1931 года, когда
Депрессия нанесла по ней смертельный удар. Многих работавших пришлось
уволить, а оставшимся плату урезали вдвое. В финансах компания сильно
зависела от Континентальной Консервной Корпорации, а корпорация требовала,
чтобы с рабочими в этой компании обходились более или менее так же, как с
ними всюду обходятся, хоть бы они и владели акциями - большинство, между
прочим, действительно владело. Эксперименты кончились. Оплачивать их больше
было нечем. А те, кто акции приобрел, чтобы участвовать в прибылях, теперь
оказались совладельцами компании, которая почти развалилась.
Хотя она не сразу лопнула, не до конца. Когда мы с дядей Алексом, отцом
и Пауэрсом Хэпгудом на обед собрались, она вообще-то еще существовала.
Только совсем другая стала компания, и ни цента не платила больше, чем
другие консервные предприятия. В конце концов все, что от нее осталось,
приобрела в 1953 году фирма посолиднее.
x x x
Стало быть, появляется в ресторане Пауэрс Хэпгуд, вроде как самый
обыкновенный человек, каких на Среднем Западе много, - видно, что из
англосаксов родом, костюмчик на нем неприметный такой. Профсоюзный значок к
пиджаку приколот. Настроение у него превосходное. С отцом он был немножко
знаком. С дядей Алексом знаком очень хорошо. Извинился за опоздание. В суд
пришлось утром наведаться, его свидетелем вызвали: слушается дело о
забастовке, которая была несколько месяцев назад, - выставили у фабрики
пикеты, и кулаки в ход пошли. Сам он к этому никакого касательства не имеет.
Хватит с него, было время - поучаствовал в подобных делах. А теперь ни с кем
драться не намерен, не забыл, как дубинкой по голове молотят, пока с ног не
свалишься, и каково оно, в тюрьме ночевать.
Любитель он был поговорить, причем истории рассказывал куда интереснее,
чем отец или дядя Алекс. Когда казнили Сакко и Ванцетти, он марш протеста
возглавил и его за это отправили в больницу для психов. Подрался с
руководителями союза горняков, где президентом Джон Л.Льюис, - считал, что
слишком правую позицию они заняли. А в 1936 году возглавлял КИО, когда в
Кэмдене, штат Нью-Джерси, началась стачка на заводах тамошних. И его за
решетку упрятали. Тогда несколько тысяч бастующих окружили тюрьму, похоже
было, линчевание наоборот устроят, ну, шериф и подумал, лучше уже его
выпустить. Всякие такие вот истории. Я их в этой книжке пересказываю, как
запомнил, только это не я, это выдуманный персонаж пересказывает,
предупреждал уже.
Оказывается, Хэпгуд и в суде все утро свои истории вспоминал. Судье они
жутко понравились, и почти всем остальным тоже - наверно, оттого что для
себя-то Хэпгуд ничего не добивался, когда все эти удивительные штуки с ним
происходили. Надо думать, судья только старался, чтобы Хэпгуд побольше им
такого рассказал. В то время история рабочего движения считалась чем-то
вроде порнографии, даже хуже, - время-то какое было! В школах, в приличных
домах касаться того, как рабочие страдают и за свои права борются, было
тогда, да и сейчас тоже, нельзя: табу.
Вспомнил, как судью звали. Клейком, вот как. Без труда вспомнил, потому
что в моем классе сын этого судьи учился, мы его Меднорожим прозвали.
Отец Меднорожего Клейкома - я со слов Пауэрса передаю - как раз перед
перерывом на обед и задает Хэпгуду последний вопрос: "Мистер Хэпгуд, -
говорит, - вот вы из такой почтенной семьи происходите, образование вам дали
превосходное, почему же вы живете-то так чудно?"
- Почему? - Хэпгуд переспрашивает (я со слов Хэпгуда передаю). - А
потому, сэр, что была Нагорная проповедь.
И тут отец Меднорожего Клейкома объявляет:
- Продолжение слушаний в два часа дня.
x x x
А Нагорная проповедь - это что, собственно, такое? Это предсказание
Иисуса Христа, что нищие духом обретут Царство Небесное; и что все плачущие
утешатся; и что кроткие наследуют землю; и что алчущие правды насытятся ею;
и что милостивые будут помилованы; и что чистые сердцем Бога узрят; и что
миротворцы будут наречены сынами Божиими; и что изгнанные за правду тоже
обретут Царство Небесное; и так далее, и так далее.
x x x
Тот персонаж моей книги, который вдохновлен Пауэрсом Хэпгудом, неженат,
и у него всякие сложности из-за спиртного. Пауэрс Хэпгуд был женат, и,
насколько мне известно, из-за спиртного никаких сложностей у него не было.
x x x
Есть еще один второстепенный персонаж, которого я назвал Роем М. Коном.
Он списан с известного антикоммуниста, юриста и бизнесмена, которого зовут -
не очень-то я изобретателен - Рой М.Кон. Приношу ему благодарность за
полученное вчера (2 января 1979 года) по телефону разрешение воспользоваться
его именем. Я дал слово, что не нанесу ущерба его репутации, изобразив Роя
М. Кона устрашающе всемогущим судебным оратором, который кого хочешь засудит
и кому угодно добьется оправдания.
x x x
Дорогой мой папочка все помалкивал, когда, отобедав с Пауэрсом
Хэпгудом, мы ехали домой. Ехали мы в отцовском плимуте. За рулем сидел он
сам. Лет через пятнадцать его задержат за то, что он проедет на красный
свет. Выяснится, что прав у него вообще нет, хотя он уж двадцать лет машину
водит, - значит, когда мы ехали с обеда, прав у него тоже не было.
Дом отцовский был за городом, но недалеко. Катим мы у самой окраины
Индианаполиса, и тут он говорит: может, забавного пса сейчас увидим, если
подфартит. Немецкая овчарка это, говорит, и она уж еле на ногах держится,
столько раз ее машины сбивали. А пес все равно облаивать кидается, на все
четыре лапы припадает, но смелый такой, и в глазах ярость горит.
Только пес этот так и не появился. Хотя и правда, был такой. Я его
потом как-то видел, когда один ехал. На самом краешке шоссе лежит,
скорчившись, того и гляди ринется покрышку прокусывать на правом переднем
колесе. И ринулся - жалко смотреть было. Задние лапы он уж еле волочил. Как
будто, одними передними напрягаясь, пытается паровой каток за собой утащить.
В тот день сбросили атомную бомбу на Хиросиму.
x x x
Но вернусь к тому нашему обеду с Пауэрсом Хэпгудом.
Когда отец поставил машину в гараж, он наконец-то высказался насчет
этого обеда. Удивило его, с какой страстностью Хэпгуд говорил о деле Сакко и
Ванцетти, которое, без всякого сомнения, представляло собой один из самых
поразительных вывертов в истории американского правосудия и подверглось
самым злым, самым ехидным комментариям.
- Понимаешь, - сказал отец, - я понятия не имел, что их виновность,
оказывается, не полностью доказана.
Вот каким художником не от мира сего был мой папа.
x x x
В книжке этой упоминается о кровавой стычке бастующих с полицией и
солдатами, и эта стычка названа Бойней на Кайахоге. Бойню эту я выдумал,
верней, описал ее, перемешав - вроде мозаики - свидетельства о многих
подобных стычках, происходивших в не столь уж отдаленные времена.
Легендой входит это событие в память главного героя моей книги Уолтера
Ф.Старбека, и получается так, что вся его жизнь тесно соприкоснулась с
Бойней, хотя и случившейся в рождественское утро тысяча восемьсот девяносто
четвертого года, задолго до того, как Старбек родился.
Дело вот как было.
В октябре 1894 Дэниел Маккоун, основатель и владелец компании
"Кайахога", производившей металл и строившей мосты, - в ту пору крупнейший
промышленник-работодатель в Кливленде, штат Огайо, - собрал у себя мастеров
и велел им сообщить рабочим, что их зарплата снижается на 10 процентов.
Профсоюза не существовало. А этот Маккоун был отличным инженером, только без
всяких сантиментов - он ведь сам себя на ноги поставил, происходил-то он из
семьи рабочих, живших в Эдинбурге, в Шотландии.
Половина работавших на его заводе, с тысячу человек, которыми
предводительствовал обычный литейщик Колин Джервис - здорово он умел
говорить перед толпой, - покинули свои места, угрожая остановить
производство. Им и так-то еле удавалось прокормить жен с детишками, одеть и
обогреть, а тут еще плату урезают. Рабочие были сплошь белые. И большей
частью местные уроженцы.
Природа им в тот день благоволила. Небо и озеро Эри были абсолютно
одинакового цвета: мертвенный сероватый отлив, как на оловянных кружках.
Побрели забастовавшие к себе домой, в домики, которые лепились к
фабричным стенам. В большинстве эти домики, а также и лавки в этом квартале,
принадлежали компании "Кайахога. Сталь и мосты".
Перевод заглавия:   Jailbird
Штрихкод:   9785170198818
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Газетная
Масса:   145 г
Размеры:   165x 105x 20 мм
Тираж:   3 000
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Зверев Алексей
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить